Новая рубрика в журнале: «Дискуссионный клуб»

Свидетельство о регистрации СМИ: ПИ № ФС77-46280. ISSN 2077-7639.
Подписной индекс в Объединенном каталоге «Пресса России» № 13092.
Периодичность - журнал выходит ежемесячно, кроме июля.
Выпуск: № 9 (27) сентябрь 2012  Рубрика: Гость номера

"Время, в котором мы живем, – это время синтеза, междисциплинарности, эпоха истончения и прозрачности границ"

В интервью речь идет о деятельности Центра культурно-исторических исследований Южно-уральского государственного университета, об основных научных направлениях и интересах ученых. Гость номера поделилась с нами некоторыми секретами творческой лаборатории, о том, как возникли и были воплощены в жизнь научные проекты, конференции, международные контакты. Также было отмечено, что прошлое – это инструмент, при помощи которого строится современность, поэтому контроль за исторической памятью – мощный инструмент управления обществом, и в последние десятилетия государственная власть в России отчетливо это осознала.
Ключевые слова: историческое событие, традиции историописания, методологический инструмент, познавательный потенциал, междисциплинарность, контроль за исторической памятью

НИКОНОВА Ольга Юрьевна,

кандидат исторических наук, доцент

Образование

– Челябинский государственный университет, исторический факультет (1992);
– диссертационная работа по специальности «Отечественная история» (1996)

Трудовая деятельность

1993 г. — научный сотрудник кафедры новейшей истории России ЧелГУ;
2001 г. — научный сотрудник исследовательской группы «Опыт войн. Война и общество в Новое время» в университете г. Тюбингена;
2004 г. – доцент кафедры государственно-правовых дисциплин факультета права и финансов ЮУрГУ, сотрудник Научно-образовательного центра «Культурно-исторические исследования» ЮУрГУ.

Сфера научных интересов

Историография, история России с 1917 г., история сталинизма, повседневная и культурная история советского общества.

В 2004 г. на факультете права и финансов Южноуральского государственного университета появился новый коллектив ученых-гуманитариев, который с первых дней привлек к себе внимание коллег. Масштабные международные форумы, непривычные объекты исследований и нестандартные подходы в изучении исторических событий – все это способствовало тому, что Центр культурно-исторических исследований ЮУрГУ (такое название получил коллектив) через некоторое время стал заметной фигурой в современном научном мире. Сегодня в гостях у «Дискуссии» заместитель директора Центра культурно-исторических исследований ЮУрГУ, кандидат исторических наук Ольга НИКОНОВА.

– Ольга Юрьевна, расскажите, пожалуйста, о том, как зарождался Центр культурно-исторических исследований, и каковы сегодня основные направления его работы?

– Официальной датой основания Центра считается 2004 г., хотя творческий костяк сложился гораздо раньше. Все началось с сотрудничества и работы над совместными проектами четырех ученых – людей разных возрастов и различных научных интересов. Всех нас объединило стремление делать науку – честно, нестандартно, поновому. И еще, пожалуй, желание выйти за пределы советской и постсоветской традиции историописания, наладить контакты с зарубежными исследователями и узнать, как они работают. В 2000-2004 гг., находясь еще в стенах Челябинского государственного университета, выпускниками которого мы все являемся, коллектив будущего Центра организовал три крупных международных и всероссийских мероприятия: студенческо-аспирантскую конференцию «Человек в доиндустриальном и индустриальном обществах», семинар молодых историков «Горизонты локальной истории Восточной Европы XIX-XX веков» и конференцию «Россия в “век катастроф” и культурная память». Они стали мощной заявкой о том, что в Челябинске появился молодой, амбициозный интеллектуальный центр, взрывающий традиционные представления о «провинциальности» и убогости регионов в сфере гуманитарного знания и опровергающий стереотипы о том, что наука в России «делается» только в Москве. Вслед за конференциями появились первые издания центра. Эти сборники сегодня можно смело отнести к категории раритетных.

Если говорить о сфере научной деятельности Центра, то здесь вновь необходимо вернуться к его названию. Так как Центр – это живой, развивающийся творческий коллектив, – то важно подчеркнуть, что же его объединяет, скрепляет изнутри четырех достаточно разных людей и ученых. Можно сказать, что это культурная история в том понимании, которое сформулировала немецкий историк Уте Даниэль в своем фундаментальном труде об этом предмете: это определенное научное «самопонимание» – способ решения ключевого для каждого историка вопроса о том, «как приобретается историческое знание и на основе каких критериев об этом можно вести дискуссии». Для приверженцев культурной истории не существует определенных тем, которые являются доминирующими. Существует определенный подход, способ постановки проблем и вопросов, который включает в себя обязательный анализ символов, значений, ментальных установок анализируемой эпохи, периода, социальной группы, без понимания которых невозможна интерпретация политических и социальных процессов, структурных и институциональных изменений в обществе.

– Известно, что Центр имеет богатые связи с зарубежными странами. С какими из них именно и на почве чего сложилось это сотрудничество?

– Да, у нас завязались тесные научные контакты с целым рядом профильных (то есть занимающихся историей стран Восточной Европы и России) кафедр и институтов в университетах Германии и Швейцарии. Благодаря Центру между Южно-Уральским государственным университетом и университетом г. Базеля (Швейцария) было подписано соглашение о сотрудничестве. В рамках этого сотрудничества на хостинге ЮУрГУ уже много лет работает «Международный интернет-семинар по русской истории». С германскими университетами городов Тюбингена и Берлина нас объединяют совместные конференции и научные проекты. Образовательные инициативы Центра неоднократно поддерживали американские фонды и Центральный европейский университет в г. Будапеште. В последние два года у нас завязались интересные и плодотворные контакты с коллегами из Франции. При Центре проходили стажировку молодые исследователи из Америки и Великобритании. Сейчас мы ждем очередного стажера – студента из университета Мэриленд.

Не секрет, что ядром многих научных контактов институционального характера являются персональные связи. Наш Центр не исключение. Можно без ложной скромности сказать, что каждый из сотрудников Центра является неординарным, творческим ученым, который в определенный момент вышел за «территориальные» границы национальной науки и приобрел известность и научные связи за рубежом. Когда такое происходит, многие творческие коллективы оказываются на грани распада: оказывается, очень непросто поставить свой личный «символический капитал» на службу общим целям. Мне кажется, что нам в значительной степени удалось избежать, а может быть, правильнее было бы сказать – успешно преодолеть такой кризис. Поэтому сегодня имя Центра культурно-исторических исследований ассоциируется у наших коллег за рубежом не только с «набором» хороших ученых, но и с определенным региональным брендом, который характеризует уровень институционального развития науки в нестоличной России. Наши близкие друзья нередко называют нас просто «челябинской командой».

Другим резервуаром потенциальных научных контактов можно смело назвать наши научные форумы, которые Центр организует почти каждые два года. Когда финансовые ресурсы позволяют сделать большую конференцию, а не встречу избранных специалистов по проблеме (которая, кстати, при определенных условиях, тоже весьма продуктивный формат развития науки), конкурс заявок чаще всего приносит множество интересных открытий и новых знакомств. Говоря об этом, не могу не затронуть и еще один важный аспект. Как-то само собой выработалось негласное кредо нашего Центра – нацеленность на ликвидацию барьеров между российской региональной и зарубежной наукой. Поэтому, организуя очередную конференцию или семинар, мы стремимся приглашать участников из самых разных уголков России. И большинство из них уезжает из Челябинска, обогатившись новыми контактами с коллегами из-за рубежа.

– Ни для кого не секрет, что отечественная историческая наука несколько отстает от мировой…

– За советский период историческая наука серьезно отстала от зарубежной в методологическом плане. Это касалось, конечно, не всех отраслей исторического знания. Но если говорить, например, об изучении ХХ в., то разрыв между уровнем российских и зарубежных исследователей был очевиден. В 1990-е гг. началась активная работа по преодолению отставания, и сегодня российскую и другие национальные науки разделяет уже не пропасть, а неглубокие «канавки», которые при желании можно «перепрыгнуть». Кроме того, трансфер научных знаний, формирование во многих областях научного знания транснациональных сообществ специалистов, захватил и российскую науку. Приток русских гуманитариев сегодня весьма ощутим во многих американских университетах, на кафедрах славистики и русской истории. Не иссякает и поток молодых русских ученых в Европу, особенно в страны, с которыми традиционно существовали оживленные научные контакты или в которых были и есть крупные научные центры по славистике, советской и российской истории – Германию, Финляндию, Францию.

Поэтому отставание от зарубежной науки в наименьшей степени ощущается в когорте молодых гуманитариев, которые могут беспрепятственно пожинать плоды разрушения железного занавеса. Знание иностранных языков, возможность читать иностранную научную литературу, интернет открывают перед ними возможности зарубежных стажировок и получения научных грантов, перспективы сотрудничества и участия в семинарах и конференциях за пределами России. Все это – открытая дверь к дискуссиям и научному общению – главному механизму получения научного знания, приобщения к инновациям, развития творческого мышления и мастерства. Нередко молодые в итоге выбирают и научную карьеру за рубежом, руководствуясь среди прочих и финансовыми соображениями. Даже учитывая кризис, в котором оказались сначала советологи, а затем и другие гуманитарии в европейских университетах с середины 1990-х гг., их оплата труда, возможности получения и размеры грантовых средств и потенциал безбарьерных контактов с учеными других государств неизмеримо выше, чем у российских ученых, например, в провинции.

Группой риска в разрезе конкурентоспособности российских и зарубежных ученых-гуманитариев являются так называемые ученые среднего возраста. Это люди 30-49 лет, которые считаются, согласно социологическим исследованиям, наиболее продуктивными в плане производства научного знания. Часть этой возрастной категории продолжает пополнять историографию трудами, написанными в согласии с канонами советской науки. Те же, кто двигается в фарватере современной мировой исторической науки, сталкиваются с трудностями иного плана. Грантовая поддержка, благодаря которой, согласно опять же социологическим исследованиям, выживают гуманитарии сегодня, ориентирована стратегически на поддержку молодых ученых – т. е. ученых до 35 лет. Остальные возрастные ученые, особенно не имеющие степени доктора наук, вынуждены искать редкие подарки судьбы, которые иногда преподносят фонды в виде программ для опытных исследователей. Как ученый-женщина, я могу сказать, что это стандартная ситуация для многих женщин, которые одновременно делают научную карьеру и имеют полноценную семью. Фонды и грантодатели очень редко учитывают разрывы в карьере, связанные с материнством.

– Расскажите, пожалуйста, о последних и наиболее интересных проектах Центра.

– Последним крупным коллективным проектом Центра был проект «Слухи и насилие в России середины XIX – середины ХХ веков». Этот проект мы делали вместе с кафедрой Восточноевропейской истории университета им. Гумбольдта в Берлине. Поддержали наш совместный замысел Российский гуманитарный научный фонд и Германское исследовательское сообщество. Спецификой этого проекта были постановка слухов в исторический контекст, попытка их анализа с помощью инструментария историка и изучение связи двух важнейших общественных явлений – слухов и насилия. По традиции Центр организовал большую международную конференцию. Челябинцы предложили участникам и гостям конференции свою методологическую платформу для анализа слухов: рассмотреть слухи как особую культурную и коммуникативную практику, используемую субъектами и группами, обществом и государством в конкретно-исторической ситуации. Как известно, слухи уже давно стали объектом изучения социологов и политтехнологов, которые, как правило, рассматривают их с определенной долей абстрагирования, оперируя общими законами социологии и социальной психологии. Историк же анализирует слухи в рамках исторической эпохи, периода, ситуации и может реконструировать важные социальные функции, которые слухи выполняют: формулирование и выражение наиболее распространенных социальных страхов и ожиданий; артикуляцию критики и сопротивления; сплочение несогласных групп населения; механизм формирования социальной идентичности и чувства принадлежности; обеспечение индивидов ориентирами для интеграции их в сообщества и группы; неофициальное управление обществом, особенно в критических ситуациях; индикацию общественных настроений и диспозиций в условиях отсутствия или недостаточного развития демократических институтов.

Впервые конференция, организованная челябинской группой историков, проходила в Москве – мы выбрали географическую точку, в которой всем нам – исследователям из разных городов России и Европы – было бы удобно встретиться. Научный форум вызвал большой интерес среди столичной научной общественности. Гостями конференции были не только историки, но и антропологи, социологи и даже представители Русской Православной Церкви.

– Как происходит поиск темы? Как пришли к тем же слухам, смеховой культуре?

– Нередко тема будущего проекта намечается уже в ходе текущего исследования. Некоторые его аспекты возникают в статье или книге лишь как небольшие сюжеты, развить которые по определенным причинам не было возможности. Но эти сюжеты или даже просто поставленные вопросы могут скрывать за собой огромный потенциал. Когда я работаю над своими текстами, частенько вспоминаю фразу, произнесенную в одной из наших бесед известным немецким историком Дитрихом Гайером. Он тогда сказал, что можно написать небольшую статью, в которой будет больше вопросов, чем ответов, но она может перевернуть целый мир устоявшихся научных представлений. Так и с темой проекта – небольшой, второстепенный сюжет может развиться в целое проблемное поле, полное инновативных трактовок и представлений. Тема слухов выросла из задумки директора Центра Игоря Нарского сделать проект, посвященный неформальной коммуникации. Идею поддержали остальные сотрудники Центра, а дальше началась коллективная работа. Мы иногда шутим, что Центр – это Ильф и Петров в квадрате: идея подхватывается, развивается и обогащается в четырех головах одновременно, все тексты проходят через руки четырех ученых, правятся и многократно дополняются и корректируются. Но – это наша творческая лаборатория, не буду раскрывать все секреты.

Иногда темы возникают в момент неформального общения с коллегами. Так, тема смеха возникла на дружеском ужине, который завершал конференцию по визуальным источникам. Кто-то из гостей сказал: ну, следующую конференцию нужно посвятить чему-то легкому, юмористическому. Так возникла тема смеховой куль туры.

На самом деле, это очень серьезный предмет. Смех, юмор, сатира, карикатура заслуженно занимают почетное положение в гуманитарном цехе, образуют важное поле исследования эмоций, телесности, визуальных и вербальных образов, языка и повседневности, коммуникативного поведения и его национальных особенностей. Однако, как и в случае со слухами, лидерствуют в изучении феномена смешного филологи, философы, социологи и психологи. А вот необходимость историзации смеха и комического пока еще недостаточно отрефлексирована в научном сообществе. Поэтому одной из задач конференции, организованной Центром, было привлечение внимания к данному проблемному полю. По нашему мнению, эффективное исследование смеховых культур как коммуникативных и культурных практик, выполняющих важные функции в жизнедеятельности общества, с одной стороны, предполагает проверку теоретических построений на конкретно-историческом материале. С другой, это требует от историков овладения концептуальным инструментарием других гуманитарных и социальных наук.

Опыт организации конференции о смеховой культуре подтвердил наши предположения, что в ситуации со смехом мы имеем дело с очень сложным, многоаспектным и иногда трудно дефинируемым предметом изучения. Мы сознательно отказались от сужения темы конференции, как это сделали, например, американские ученые из университета Принстона, организовав в 2009 г. форум на тему «тоталитарного смеха». Это привело к появлению в программе нашей конференции очень интересных докладов, например, философа Леонида Карасева (Москва) о сложных взаимоотношениях смеха, стыда и русской несвободы, известного французского исследователя Габора Риттершпорна об элементах карнавала в советской довоенной повседневности и политической культуре, французского историка и искусствоведа Валери Познер о влиянии французской кинокомедии на русский кинематограф начала ХХ в., челябинского молодого исследователя Александра Фокина о смехе в посттоталитарном хрущевском СССР.

В заключительной дискуссии возник вопрос о том, можно ли считать тему «смеха в истории» экзотической.

– Каков был ответ?

– Выяснилось, что нет. Те историки, которые собрались на нашу конференцию, считают, что смех – это такое измерение в нашей жизни, которое мы практически не изучаем, считая его само собой разумеющимся. Всем кажется понятным, что такое смех, юмор. В действительности же через призму этой «несерьезной» коммуникативной практики можно анализировать самые серьезные аспекты общественных отношений. Это замечательно продемонстрировала французский историк Амандин Регамэ, которая приехала на конференцию с докладом о телепрограмме «Наша Russia». Она очень тонко и умно реконструировала, как в этом проекте телеканала ТНТ отобразились непростые национальные взаимоотношения в современной России.

– Из вашего рассказа следует, что российской историей на Западе интересуется довольно много исследователей. Хочется узнать, совпадают ли оценки одних и тех же исторических событий у наших ученых и западных? И должны ли вообще эти оценки совпадать?

– Это довольно сложный вопрос. Сегодня хочется думать, что время, когда история существовала в форме оценочных суждений, уже позади. Грамотный исследователь будет говорить не об оценках, а об интерпретациях. Одно и то же явление, один и тот же исторический феномен можно по-разному интерпретировать. В зависимости от того, какой методологией пользуется исследователь, какие цели и задачи ставит он в своем исследовании. Важную роль в интерпретации играет и так называемый субъективный фактор – роль, которую играет автор в своем собственном научном тексте. Апогеем лингвистического поворота в истории было серьезное обсуждение вопроса о том, является ли история наукой или литературой. Понимание важности роли, которую играет исторический нарратив в интерпретации исторического прошлого, возросшее внимание к субъективности ученого и проблеме интерпретации исторического текста читателем – все это принесло в современную методологию и историографию дискуссии об истории как о своеобразном «мягком знании», стремящемся избегать императивных рассуждений о «законах», «детерминированности», «объективных предпосылках» и прочих жестких вещах. Это тенденция, которую можно проследить с конца 1980-х гг.

– Всего лишь? Мне казалось, что еще девятнадцатый просвещенный век мог к таким выводам прийти.

– Нет, XIX в. – это век позитивизма, безграничного доверия к историческому факту, веры в его «объективность» и «проверяемость», убежденность в том, что общественные явления можно объяснить, собрав максимальное количество научных фактов. Это эпоха «размежевания» в гуманитарном знании, когда его отдельные отрасли стремились максимально точно описать предмет своего изучения, отделившись тем самым от своего общего прародителя – философии. Но с середины ХХ в., с момента появления философской герменевтики и вплоть до постмодернизма эти взгляды постепенно подвергались эрозии. И вот время, в котором мы существуем сегодня (и это касается и научной эпохи) – это время синтеза, междисциплинарности, эпоха истончения и прозрачности границ, которая, естественно, принесла с собой бурю сомнений, кризисов и разочарований: и в том числе, сомнений в возможности познания прошлого, в объективности исторического факта, в научности исторических текстов.

– Как изменились методы работы историков в последние годы?

– Лингвистический поворот принес с собой новые методики работы с письменным историческим источником, которые пришли к нам из языкознания и литературной критики. Без них историку сегодня уже довольно сложно работать. Взлет популярности культурной истории, который приходится на конец ХХ в., ознаменовался обостренным интересом к проблемам памяти в человеческом сообществе. Это также заставило историков «перенастраивать» свой методологический инструментарий с тем, чтобы получить возможность «услышать» и «увидеть» скрытое в текстах, артефактах и других источниках. Скажем, когда мы работали над проектом «Россия в “век катастроф” и культурная память», мы подняли большой пласт, который давно разрабатывался на Западе и был связан с методологией изучения памяти о прошлом. Выяснилось, что память – очень сложный феномен не только с психологической, медицинской, но и с исторической точки зрения. Точнее, известно это было давно, мы просто подняли тему вновь и привлекли к ней внимание научной общественности в России. Для этого Центр организовал всероссийскую конференцию «ХХ век и культурная память», а затем издал сборник материалов конференции. Нельзя буквально воспринимать ни письменные источники, ни устные интервью. Нужно уметь читать и слушать между строк, понимать, что стоит за оценками, о чем автор умалчивает, что кроется за теми или иными знаками, почему на какие-то темы он говорит особенно охотно, а другие не упоминает вообще.

– Устное интервью остается одним из основных исторических источников?

– Традиционным историческим источником принято считать письменные свидетельства. Историк идет в архив, заказывает дела, ему приносят потрепанные, пахнущие пылью тома, и он работает с ними. Это классика исторического исследования. Однако за последние два-три десятилетия наши представления о том, что может служить историческим источником, обогатились невероятно. Кино, архитектура, живопись, даже запахи и звуки – сегодня это все попадает в поле зрения историка. Границы истории как науки существенно расширились. Она постоянно соприкасается с другими гуманитарными и естественными дисциплинами.

Центр не мог пройти мимо этой современной тенденции в историописании. В 2007 г. мы организовали международную конференцию «Образы в истории, история в образах: визуальные источники по истории России ХХ века». На нее собрались представители самых разных цехов гуманитарного профиля – историки, культурологи, философы, искусствоведы, социологи, урбанисты – и обсудили теоретические и практические проблемы визуального поворота в исторической науке. Было чрезвычайно интересно посмотреть, какой познавательный потенциал как исторические источники таят в себе кинохроника, градостроительные планы, советские плакаты, сценарии визуальных репрезентаций императорской власти.

Подобные темы раньше были редкостью! Градостроительством занимались историки архитектуры, живописью – искусствоведы. Сейчас эти виды источников все чаще привлекаются для написания исторических трудов. Я подписана на новости нескольких международных интернет-сообществ для историков, от которых регулярно получаю анонсы конференций и других научных событий в мире. Анонсы, в которых приглашают принять участие в конференции, например, по истории звуков в годы Первой мировой войны, больше не редкость. В 2007 г. вышла книга петербургского историка Владимира Лапина «Петербург. Запахи и звуки». Сегодня уже сложно представить, что не может стать предметом исторического исследования.

– Как вы считаете, исследователи подобных тем должны иметь специальное образование? Например, если ученый берется за проблему, связанную с музыкальной культурой, нужно ли ему овладевать нотной грамотой?

– А вот это очень сложный момент, потому что освоение новых, нетрадиционных источников требует углубления знаний. Если ты вдруг начинаешь заниматься темой города – урбанистикой – ты поневоле начинаешь изучать работы социологов, урбанистов, пространственных географов. Это проблема, которая возникает на каждой конференции – как ограничить себя? Как не сделать свой предмет беспредметным. Каждый историк сталкивается с этой проблемой еще на этапе выбора темы исследования. Междисциплинарность, которая сегодня стала не только популярным, но и обязательным, ключевым словом, например, в заявках на проведение исторических исследований, на практике оборачивается довольно серьезными методическими проблемами для историка. Практически на каждой нашей конференции мы обсуждаем эту тему с коллегами. Нужно признаться, что ответ на вопрос о пределах и барьерах междисциплинарности и исследовательских практиках историка, заявляющего о междисциплинарности своего исследования, еще не найден.

– Что нынче интересно историкам? Есть ли направления, которые вызывают массовый интерес?

– Трудно сказать. Как в любой науке, разные люди разрабатывают разные направления.

То есть понятия мода в науке не существует?

– Нет, конъюнктура, конечно, есть. Есть тенденции. 1990-е гг., которые ознаменовались лингвистическим поворотом, всколыхнули массовый интерес к слову, тексту, субъективности. Появилось множество публикаций так называемых эго-документов – дневников, воспоминаний, записей. Тогда не было, наверное, историка, который не попробовал бы работать с эго-документами. Сейчас ажиотаж потихоньку сходит на нет, не могу выделить особо модного направления. Хотя... На Западе, например, очень популярна история трансфера или транснациональная история. Это история взаимоотношений культур и народов, во время которых происходил перенос каких-то знаний, опыта. Здесь участвовали зоны миграции, пограничные регионы, места компактного проживания, эмиграция. Одна из сотрудниц нашего центра, Оксана Нагорная, к примеру, изучает историю студентов ГДР, получавших образование в Советском Союзе. То есть история, которая не ограничивается рамками одного государства, а представляет собой смешение культур, их взаимопроникновение, трансфер знаний и представлений. Иногда в своем кругу мы посмеиваемся, что все новое – это хорошо забытое старое. И то, что раньше называлось историей трансфера, сегодня называется транснациональной историей. Есть, конечно, понятие актуальных тем. Например, военная тематика всегда всплывает в преддверии военных юбилеев. Скоро будет праздноваться юбилей Первой мировой войны, наверняка будет большой поток исследований на эту тему.

– Историки открывают новые законы?

– Вообще слово «закон» историки последних лет не используют. С тех пор как приказала долго жить марксистко-ленинская теория. Избегают даже слова «закономерность». Исключение, может быть, составляют историки, которые занимаются экономической или политической историей. Я еще раз вернусь к слову «интерпретация». Работая в сфере культурной истории, мы стараемся разработать какие-то интерпретационные модели, некую систему интерпретаций, которые позволяют нам понять историческое явление.

– А, может, и системы вскоре не понадобятся? Может быть, и от них вы откажетесь со временем?

– Вполне может быть. В антропологии давно известен метод плотного описания. Когда берется, допустим, племя или даже отдельное поселение, и описывается его жизненный цикл, повседневные ритмы. Этот метод сегодня используется и в исторических исследованиях. Но в любом случае историк работает при помощи какой-то методологии. И когда он строит собственную гипотезу, он фактически выстраивает модель интерпретации. Без методологии историческая наука невозможна.

– Интересно, а историки ощущают себя акторами? В повседневной жизни, к примеру, они ведут дневники, оформляют ли семейные альбомы, составляют ли родословные?

– Многие интересуются собственной историей и пишут на эту тему работы. В последние годы саморефлексия историков становится все более популярным жанром. Директор нашего Центра Игорь Нарский в 2008 г. издал книгу «Фотокарточка на память: семейные истории, фотографические послания и советское детство», в которой через призму истории его семьи прослеживается целая эпоха – от поздней Российской империи до распада СССР. Книга вызвала большой интерес и оживленные дискуссии в научном сообществе, как в России, так и за рубежом. Кто-то из историков посчитал, что в подзаголовке «автобиоисториографический роман» главное слово – последнее, кто-то нашел в книге компендиум выдержек из иностранных и не переведенных на русский язык научных изданий по визуальному повороту, а кто-то назвал это революцией в историографии.

Нужно сказать, что даже если историк и не написал семейную историю, его биография оказывает влияние на его научное творчество. Толчком для написания книги об истоках патриотизма послужила моя семейная история – рассказ бабушки о довоенных и военных годах, когда голодала ее большая семья, о ее отношениях с дедушкой, о проблесках оптимизма в страшные годы сталинского террора.

В 2011 г. историки из Челябинского государственного университета организовали конференцию «История и историки в пространстве мировой и национальной культуры XVIII-XXI веков», на которой проблеме становления историка и его творческой лаборатории, вопросам о влиянии на исследователя внешней среды были посвящены несколько секций. Активное обсуждение темы свидетельствует о том, что исторический цех вплотную занимается проблемой саморефлексии.

– Что из того, над чем работают нынешние ученые, попадает в школьные учебники? Насколько можно верить этому источнику? Кто их пишет?

– Здесь нужно начать с последнего вопроса, так как он – самый легкий. Учебники пишут историки академических и образовательных учреждений, и в центре, и в регионах. Нередко специальные учебники, например, по определенным дисциплинам, преподаваемым на исторических факультетах, выходят из под пера историков определенной «школы». Так, историки из Омского государственного университета под руководством В. П. Корзун издали учебник по историографии – они уже давно считаются крупными специалистами по этой проблеме.

Тема школьных учебников довольна сложна. Она тесно связана с государством, с политикой по формированию и регулированию исторической памяти. Сегодня это считается общим местом в исторических исследованиях по памяти – память не складывается сама собой, она конструируется разными группами людей. Возьмем пример из прошлого, например, гражданскую войну в России. Если мы попробуем ее изучать по учебникам разных лет или почитаем не только советские учебники, но и те книги, что были изданы эмигрантами, то может показаться, что речь идет о разных событиях в истории России. В последние десятилетия государственная власть в России отчетливо осознала, что контроль за исторической памятью – мощный инструмент управления обществом. Историк Борис Хавкин характеризовал начало 1990-х гг. как время плюрализма в издании и содержании учебников для школ и вузов. Только школьных, авторизованных министерством образования учебников в те годы было издано 68 наименований. На рубеже веков Россия вступила в период стабилизации, и органы законодательной и исполнительной власти стали четко артикулировать свое желание сократить количество школьных и вузовских учебников, а еще лучше – выработать один. В 2002 г. министерство образования объявило конкурс на выбор трех лучших учебников по истории для 9-11 классов. Программа создания учебника, по мнению Хавкина, содержала «противоречивые тенденции», стремясь одновременно к поощрению альтернативных точек зрения и к воспитанию патриотизма у молодых граждан России. С этих пор вокруг учебных пособий развернулась нешуточная политическая борьба, в которой самое активное участие принимают высшие должностные лица государства. После выступлений и высказываний президента Владимира Путина по вопросу о школьных учебниках некоторые из них были лишены грифа «рекомендовано». Между тем, многие историки считают, что картина прошлого, представленная в них (особенно, конечно, что касается наиболее болевых точек советской и российской истории, например, участия СССР во Второй мировой войне), страдает множеством искажений и сомнительных трактовок.

Российская государственность, пронизанная стремлением к укреплению мощи и державности, всегда рассматривала дидактическую и историческую литературу как механизм для реализации государственной идеологии. В постсоветской истории эта тенденция, как я уже говорила, возобладала в начале 2000-х гг. В 2001 г. была принята первая «Программа патриотического воспитания граждан Российской Федерации», а сегодня реализуется уже третья – на 2011-2015 гг. Эта программа стимулировала процессы корректировки учебной литературы в соответствии с вектором государственной политики.

В 2009 г. президент Дмитрий Медведев создал странный институт с длинным названием «Комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России», напомнивший многим историкам министерство правды из известного произведения Оруэлла. В 2012 г. комиссию упразднили, но факт ее создания, так же как и процессы в образовательной сфере, говорит о том, что государственная элита осознала необходимость контролировать процесс конструирования исторического прошлого. Активно внедряется государственнический, державный компонент. При этом нередко используются сомнительные с точки зрения историка технологии.

Новые тенденции развития исторической науки заставили пересмотреть учебники, в них были включены фрагменты истории повседневности, микроисторические сюжеты. С одной стороны, это обогатило учебную литературу, но, с другой стороны, возникла проблема структурирования дидактического материала, расстановки акцентов и тематических приоритетов. Если говорить с позиций преподавателя истории, наше отношение к учебникам уже давно изменилось. Раньше был один учебник, а сегодня мы можем порекомендовать несколько, комбинировать разные пособия в процессе преподавания. В одном лучше одна тема проработана, в другом – другая. Наверное, это нормально. Я лично против идеи одного учебника. Когда существует альтернатива, возникает возможность выбора. Но государство понять можно – при одном учебнике проще осуществлять контроль, финансирование. Это естественное стремление власти – регламентировать, упростить, формализовать, оставить какую-то одну версию.

– Наверное, Россия в этом плане не оригинальна.

– Конечно, нет. Другое дело, что механизмы вмешательства разные. В каких-то государствах они более мягкие, но попытки коррекции присутствуют абсолютно везде. Это одна из задач государства – создать такую картину прошлого, которая была бы ей удобна. Потому что прошлое – это инструмент, при помощи которого строится современность. Оно гораздо более актуально, чем принято думать. Оно присутствует в поведении, в повседневных практиках. Просто на уровне обыденного сознания мы не осознаем этот факт. Умная власть это прекрасно понимает и стремится взять сферу прошлого под контроль. И всегда существуют придворные историки, которые будут выполнять государственный заказ. В советское время это делалось авторитарно, жестко. Историки, которые работали вразрез с линией партии, подвергались остракизму. Те, кто после революции остались в России, не эмигрировали, были репрессированы.

– Как влияют на ученого события тех лет, которые он изучает? На его взгляды, мировоззрение, на систему ценностей исторические материалы накладывают отпечаток?

– Здесь нужно говорить о двух взаимосвязанных аспектах. Иногда существует риск излишнего погружения в материал. И тогда историк перестает подходить к источнику как ученый, начинает следовать за ним, излишне доверять. Иногда даже можно наблюдать это в текстах исследования – ученый употребляет термины, стиль той эпохи, не рефлексируя это. Это одна опасность. Вторая опасность, которая существует при работе с источником, это когда исследователь переносит современные оценки на изучаемую эпоху. Историк постоянно находится между Сциллой и Харибдой. Это вопрос умения и мас терства.

Беседовала Ольга ИВАНОВА.