Политематический журнал научных публикаций
"ДИСКУССИЯ"
Свидетельство о регистрации СМИ: ПИ № ФС77-46280. ISSN 2077-7639.
Подписной индекс в Объединенном каталоге «Пресса России» № 13092.
Периодичность - журнал выходит ежемесячно, кроме июля.
Выпуск: №1 (31) январь 2013  Рубрика: Гость номера

Верить в молодежь, изучать молодежь, доверять ее мнению...

В интервью речь идет о многолетней научной деятельности Юрия Вишневского – социологии студенческой молодежи, образования и культуры. Автор рассказал об уникальности социологического мониторинга, который позволяет проследить динамику образа жизни и ценностных ориентаций студентов, выделил основные направления и перспективы работы с молодежью.
Ключевые слова: молодежь, ценностные ориентации и установки, образ жизни молодежи, мотивы поступления в вуз, интерес к профессии

Юрий Рудольфович ВИШНЕВСКИЙ,

доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой социологии и социальных технологий управления Уральского федерального университета имени первого Президента России Б. Н. Ельцина, действительный член Международной педагогической академии и Академии гуманитарных наук, вице-президент Российского общества социологов.

Образование

1960 г. – Благовещенский государственный педагогический институт имени Калинина; 1968 г. – защита кандидатской диссертации по философским наукам; 1981 г. – защита докторской диссертации по философским наукам.

Трудовая деятельность

1963 г. – преподаватель Нижнетагильского педагогического института; 1982 г. – заведующий кафедрой в УГТУ-УПИ (ныне УрФУ).

Сфера научных интересов

Основное направление научных исследований – «Социология молодежи, образования и культуры». Под руководством Ю. Р. Вишневского проведен ряд федеральных социологических исследований: «Российское студенчество о Великой Отечественной войне», «Гражданская культура студенчества» и многочисленные социологические исследования на Урале и Свердловской области.

Награды

Награжден медалями: «За заслуги в развитии социологического образования в России» и «П. Сорокина».

15 марта текущего года исполнится 75 лет видному деятелю науки Среднего Урала, доктору философских наук, профессору, заведующему кафедрой социологии и социальных технологий управления Уральского федерального университета Юрию Рудольфовичу ВИШНЕВСКОМУ. Накануне юбилея мы встретились с ученым, чтобы поговорить о главном предмете его многолетней научной деятельности – социологии студенческой молодежи, образования и культуры.

– Юрий Рудольфович, не так давно вы презентовали материалы шестого этапа социологического мониторинга – опроса студентов вузов Свердловской области. В исследовании рассматриваются проблемы социальной защищенности, адаптации и профессионального самоопределения студентов, качества высшего образования, ценностных ориентаций, гражданской культуры студенчества и многое другое. Каковы были цели и задачи работы?

– Этот социологический мониторинг в своем роде уникален. Он проводился в 1995, 1999, 2003, 2007, 2009 и 2012 гг. За это время прошло 6 этапов, но самое главное – сменилось целое поколение. Сегодняшнее студенчество стало более однородным по возрастному признаку. В опросах мы даже отказались от возрастного индикатора. На всех этапах мониторинга мы опрашивали студентов III курса (они уже и адаптировались в вузе, и все чаще задумываются о жизненных перспективах после его окончания). Как правило, им – 19-20 лет. Мониторинг позволил проследить динамику образа жизни и ценностных ориентаций студентов.

Что касается целей и задач. Система образования у нас перманентно перестраивается. Идея непрерывного образования в России оказалась искаженной, и мы вместо того, чтобы давать людям непрерывное образование, непрерывно перестраиваем, реформируем систему образования. На мой взгляд, эти изменения идут в духе пословицы «два переезда = один пожар». В этом «реформационном пожаре» сгорает много полезного. Вместо того чтобы убрать «рухлядь», мы начинаем переделывать все под корень. В результате изменения, которые назрели, откладываются, потому что они не вписываются в реформы. И напротив, начинают внедряться новации, которые никак не связаны с прежним духом, направленностью системы образования. Но нельзя быть святее папы. В последние годы я неоднократно посещал и Францию, и Германию. И, конечно, интересовался и жизнью народов этих стран, и их системой образования. Мои наблюдения убедили меня, что с реализацией Болонского процесса мы бежим впереди паровоза, потому что и французы, и немцы воспринимают переход к Болонской системе с учетом своих национальных особенностей. Не ломая и не отвергая то, что можно усовершенствовать, что можно развить. И вот в 1995 г. – самый разгар «лихих 90-х» – родилась идея провести исследование: а как студенты воспринимают изменения в стране и в системе образования?

За 17 лет мы выявили несколько устойчивых тенденций и то, что качественно изменилось в установках. Начнем с мотивации поступления в вуз. Что выясняется сегодня? Основной мотив, выявленный уже на ранних этапах, – интерес к профессии. Оставаясь первым, он все-таки серьезно сдал позиции в абсолютном значении. Близко к нему подошли другие мотивы, связанные с авторитетом и престижем вуза, с желанием иметь диплом, неважно, какой. Вот кардинальные изменения. В первую очередь мы – социологи – должны зафиксировать тенденцию, а затем понять ее, интерпретировать. Мы их оцениваем так – сегодня студенты интуитивно чувствуют изменения в профессиональном мире, суть которых состоит в том, что на сегодняшний день очень популярна идея трех профессиональных революций.

В чем суть идеи? Первая революция связана была с эпохой Возрождения, когда появились свободные профессии, например, художники и скульпторы. Это высокий уровень ремесла – и производственного, и художественного. А дальше – индустриальный переворот, далее – те профессии, которые сложились к сегодняшнему дню. Вот она вторая революция – когда профессии четко определились. И то в англоязычных странах профессиями считаются только высокоинтеллектуальные – врач, юрист, даже инженерные или педагогические профессии, т. е. массовые, профессиями не считаются. Это – занятия. Но сегодня идет третья революция, утверждается тип транспрофессионала – человека, способного быть гибким в профессиональном отношении. Пока этот процесс идет в основном в развитых странах, но и у нас он уже тоже немного проявляется. Я всегда поражаюсь, как студенты и их родители интуитивно чувствуют время. Например, мы привыкли осуждать человека, работающего не по специальности. Но ведь это – стереотип: «раз закончил вуз, должен работать по специальности». А может быть – это интуитивное предчувствие третьей революции – революции транспрофессионалов? Сегодня люди часто меняют профессии. И вот эта быстрая смена заставляет высшее профессиональное образование (ВПО) делать акцент не на П, а на В – высшее. Есть начальное образование, т. е. начальное общее и начальное профессиональное, также имеется среднее общее и среднее профессиональное. Высшее пока было только высшим профессиональным. Может быть, возникает перспектива высшего общего образования, и они это чувствуют? Кстати сказать, это мои наблюдения за студентами, которые учатся на «избыточных» специальностях – юристы, экономисты, управленцы. И постоянная идея – их слишком много, а нам надо больше инженеров. С инженерами мы действительно сделали упущение. Но опомниться необходимо было раньше, когда «легло» ВПК, когда производство вместо обновления развалилось, и сегодня с трудом поднимается. И вот любопытная ситуация: на «бюджет» абитуриенты идут в металлурги, строители, механики, по контракту – в гуманитарии, экономисты, управленцы. Может быть, вот это предчувствие и отражает реальную картину. Потому что, если ты стал механиком или металлургом, то уже очень сложно работать в другой области – такие навыки для другого дела не пригодятся. А гуманитарная профессия в этом плане дает огромнейший диапазон. Возьмем наших управленцев – если они не устроились непосредственно управленцами, они идут бухгалтерами, маркетологами, в конце концов, даже программистами. В студенческой среде сейчас меняется многое. Кто пришел учиться в вузы в 2012 г.? Кому сегодня 17 лет? Родившимся в 1995 г. Это первое постсоветское поколение. Огромнейшие, гигантские изменения в стране разве могли не наложить на них своего отпечатка? В то же время, если брать ценностные ориентации, то они остались практически неизменны.

– Поясните, пожалуйста, данные ценностные ориентации.

– Ядро ценностей у человека почти не меняется. Даже если мы берем 2012 г., среди ценностей значатся: здоровье, семья, любовь, хорошие друзья. Колебания внутренние есть, но они незначительны. Да, сегодня выявляется прагматизм, значимость материальной обеспеченности. Ну, а что, у взрослых людей ее доля меньше? Правда, по деньгам особый разговор. Вот студенты отмечают важность денег и материальных благ: 27 % в 1999 г., 37 % – в 2012. Мне представляется, что из этих цифр нельзя сделать прямой вывод: вот студенты меркантильны, расчетливы и пр.

– Хотя существует такое расхожее мнение.

– Да, такое мнение существует, но обыватели видят лишь вершину айсберга. Я недавно выступал на круглом столе, который организовывал аппарат Уполномоченного по правам человека в Свердловской области, участвовал в обсуждении и губернатор региона. Обсуждали национальную идею. В своем выступлении Евгений Владимирович Куйвашев отметил, что национальная идея – это не что иное, как качество жизни человека. Я целиком и полностью с его утверждением солидарен. В развитие этой идеи могу сказать следующее. Почему говорят о завышенных требованиях молодежи? Выдающийся американский социолог Даниэль Бэлл давно определил так называемую революцию растущих ожиданий. В чем ее смысл? Старшее поколение рассматривает сегодняшний день, оглядываясь на вчерашний. Сегодняшнее они оценивают как нечто достигнутое, понимая, с какими трудностями и сложностями они этого достигли. И значительная часть довольна. Тем более, если чего-то они не достигли, они понимают, что это их вина. Хотя немало и тех, которые считают, что им «не дали». Особенно много таких мнений породили 1990-е гг. Тогда люди считали, что они уже чего-то достигли, а выяснилось, что достижения для текущего времени никакого значения не имеют. Но молодое поколение воспринимает сегодняшнее, не оглядываясь на вчерашнее. У них этого вчера не было. Наши нравоучения – а вот в наше время было не так – не годятся. Нынешнее они воспринимают как исходное, и в этом исходном ориентируются на перспективу. Получая высшее образование, они считают, что их труд следует оценивать как труд людей с высшим образованием, поэтому они отвергают сложившуюся в нашем обществе систему оплаты труда. Она и раньше не была справедливой. Но сегодня у нее есть два существенных недостатка. Первый – уравниловка. Молодежь не воспринимает уравниловку как нечто справедливое и, в отличие от старшего поколения, они не хотят терпеть. Это непоротое поколение, они не боятся. Я вот в 1938 г. родился, а папа в это время сидел. Отголоски того времени на мне сказываются. Второй недостаток системы – оплата труда почти никак не связана с квалификацией, с качеством работы. Она зависит от массы привходящих факторов. У нас на кафедре работает молодая сотрудница. Недавно мы ехали вместе с ней с конференции, где она сделала очень хороший, глубокий доклад. Сосед по купе – бизнесмен – спросил ее: сколько она получает за свою научную работу. Девушка засмущалась, я пришел ей на помощь, ответил: «10 000 руб. в месяц». Бизнесмен засмеялся: «Я своей уборщице плачу 18 000 руб.». И таких примеров сотни! В этом плане не могу согласиться с нашим министром, который назвал всех преподавателей, которые получают по 20-30 тыс. руб. в месяц, неквалифицированными, не умеющими зарабатывать. Скорее, это наше общество не желает ценить квалификацию. И в таких условиях студенты, говорящие, что после окончания вуза они хотели бы получать по 50 000 рублей, абсолютно правы. Это не заоблачные цифры. Это всего в два раза выше среднеобластного заработка. Если у человека высшее образование, то он должен зарабатывать в 2-3 раза больше, чем человек со средним. У нас общество к этому не готово. В России слишком много неквалифицированного труда. Более того, мы даже консервируем этот неквалифицированный труд. Считая, что вот, по дешевке приедут мигранты и выполнят работы. Зачем стремиться к механизации, когда мигранты сделают все лопатами? Опросы научили нас более глубокому пониманию сегодняшней молодежи. Надо видеть больше за цифрами. Если ты социолог, уходи от простой фиксации. Важно видеть, что за ответами стоит.

– Мне казалось, что вопросы оплаты труда сегодня должен регулировать рынок.

– Все дело в том, что рынок труда регулируется не только рыночными отношениями. Хотя государственных предприятий стало меньше, но доля тех, кого называют бюджетники, все еще очень высока. Только в сфере образования занято несколько миллионов человек. А если мы возьмем культуру? Сколько получает библиотекарь? Гроши. Возьмите музейных работников, они сохраняют наследие нации, ситуация та же. Поэтому рынок, конечно, регулирует, но слишком «демократы» наши понадеялись на смитовскую идею о саморегулируе мости рынка. Я уже не говорю о том, что рынок в России не разумный, а «дикий». У эпохи первоначального накопления совсем другие цели и задачи, чем у эпохи развитого, рационального капитализма. Между ними огромная разница, и она обязательно должна учитываться. Инноваций не появится, если инноваторы не будут достойным образом оцениваться. Готовя курс инновационного менеджмента, я натолкнулся на дикую вещь: я узнал, что японцы, которые в свое время совершили огромный технологический скачок, платили не за эффект, который принесет новая идея, а просто за то, что кто-то ее выдвинул. Инноваторов уже просто за то, что они занимаются инновационной деятельностью, необходимо оплачивать. Только высококвалифицированные специалисты, может быть, даже специалисты с поствузовским образованием, смогут изобрести новейшие технологии. Бывают, конечно, самоучки, но век их, на мой взгляд, уже прошел. Лучшие изобретения сегодня делаются группами, а не одиночками.

– Вернемся к мониторингу. Удалось ли вам выявить какие-то другие тенденции?

– Да и некоторые из них нас порадовали, а другие заставили недоумевать. Например, отношение молодежи к политическим партиям. В 2012 г. мы проводили опрос в самый пик протестных выступлений, прокатившихся по всей стране. Что мы имеем? Вот вопрос, который ВЦИОМ и прочие социологические службы часто задают молодежи, какая из российских партий и объединений в наибольшей степени выражает интересы таких людей как вы? Еще раз подчеркну, речь шла не о том, кого вы поддерживаете, а о том, отражает эта партия ваши интересы или не отражает. И вот ответы. Самый распространенный ответ – ни одна партия. В 2007 г. – 52 % ответов, в 2009 – 43 %, 2012 – 40 %. Хочу заметить, молодые люди в данном случае не аполитичны, они просто оценивают – отражают партии их интересы или не отражают. Чаще всего в политических программах принято ориентироваться на старшее поколение. Молодежь мало кто принимает во внимание. Мол, раз не электорат, то и нечего с ними работать. Распространенная ошибка всех российских политических партий. Если организаторы будущих избирательных кампаний учтут ошибки своих предшественников, то молодежь пойдет на выборы. С чего начинается аполитичность? С итогов выборов. Нечестные, несправедливые и т. д. Мы спросили, что мешает принимать участие в выборах. И находим ответы: не вижу приемлемой кандидатуры – от 19 до 42 %. Почему? Мудрый все-таки студент! Ведь сейчас мы перешли к голосованию за партийные списки. Не за отдельного человека теперь голосуем, а за список. И в итоге – «не вижу кандидатуры». Их никто не видит. Принцип «паровоза» не дал результата – люди понимают, что «паровозы» не будут работать в парламенте. Необходимо менять эти подходы, и в первую очередь по отношению к молодежи. «От выборов у нас мало что зависит» – 28-31 %. Зачем молодежь будет голосовать, если уверена, что от них мало что зависит? Молодежь не хочет быть марионеткой, она хочет, что-бы к ней прислушивались. Выборы должны быть выборами. Для того чтобы молодежь участвовала в политике, она должна чувствовать себя полноправным субъектом. Мотивы аполитичности. «Не уверен, что личное участие может иметь значение» – 35-40 %, т. е. на первом месте. «Отсутствие интереса к политике» – 25-37 %. Усиливается этот показатель, потому что налицо коррупционные скандалы. Молодые реагируют на все, а на некоторые вещи особенно остро. Это означает, что мы пропустили момент, когда аполитичность была позитивным явлением. При переходе из социализма в капитализм надо было преодолеть панполитизм, когда политика пронизывала все и единственным свободным местом для высказывания суждения была «кухня». Тогда неучастие в политике имело особый смысл. А сегодня, когда политика стала сферой борьбы интересов, аполитичность уже становится отказом от участия. Но если ты не участвуешь, твое мнение не будет учтено. Между прочим, неучастие в выборах, когда мы сравниваем американский вариант и наш, это две большие разницы, как говорят в моей родной Одессе. Американец, не участвуя в выборах, доверяет участвующим принять то или иное решение. И поскольку он не участвовал, он это решение не оспаривает. А у нас неучастие в выборах затем порождает вопрос – почему избрали не того? Но ты что сделал, чтобы избрали того?

Снижение порога явки, ликвидация графы «против всех», с точки зрения социолога, означает, что мы как бы поощряем аполитичность. Раз против всех нельзя, а эти меня не устраивают, значит, я вообще не пойду. Таким образом, с одной стороны, мы говорим, что надо участвовать в выборах, а с другой, как бы говорим, что аполитичность – это то, с чем общество согласится. Молодежь надо, изучая, слышать. Не только слушать, но и слышать, т. е. делать серьезные выводы о тенденциях, трендах, которые намечаются, предупреждая ситуацию, когда они приведут к обвалу. Для меня в этом смысле ориентиром является теория Игоря Ансоффа, теоретика менеджмента, который в свое время обосновал теорию слабых сигналов. Слабые сигналы очень трудно распознать. Распознавание таких сигналов в социуме – важная задача социологов. Чем большим профессионализмом мы будем обладать, тем более точные прогнозы мы сможем давать. Наша роль служебная, мы решений не принимаем. И материалы нашего исследования мы передали, как «информацию к размышлению», всем ректорам, профсоюзным деятелям, проректорам по воспитательной работе, доводим ее до кураторов, всего профессорско-преподавательского корпуса.

– Другие регионы такие исследования проводят?

– Таких по продолжительности – нет. Это уникальное, наше. Разовые исследования проводятся широко. Мы знаем исследования в Москве, в Нижнем Новгороде, Тюмени, Санкт-Петербурге.

– Есть ли какие-то региональные аспекты в результатах исследования?

– Региональные аспекты нам вычленять сложно, потому что сравнивать надо с федеральным. То есть ссылки есть, но сделать широкое обобщение мы не можем. Мы можем сказать только, каковы социокультурные ориентации и настроения у студенчества в конкретном регионе. В 2016 г. в Екатеринбурге пройдет пятый всероссийский социологический конгресс. Решение об этом уже принято, мы получили поддержку Правительства Свердловской области и Екатеринбурга. Губернатор отнесся к идее весьма позитивно. И перед этим конгрессом мы проведем седьмой этап мониторинга.

– Сами студенты проявляют интерес к этому опросу?

– Да. Я неоднократно говорил на наших конференциях, на ректорских совещаниях. Вторая наша роль социологов – проинформировать, прокричать о слабых сигналах. Где-то воспринимают. Где-то докричаться сложно. В любом случае держать руку на пульсе молодежи очень и очень интересно. Изучая молодежь, работая с молодежью, ощущаешь себя моложе. И в этом я вижу огромное преимущество вузовского преподавателя, социолога молодежи.

Беседовала Ольга ИВАНОВА.

Яндекс.Метрика