Новая рубрика в журнале: «Дискуссионный клуб»

Свидетельство о регистрации СМИ: ПИ № ФС77-46280. ISSN 2077-7639.
Подписной индекс в Объединенном каталоге «Пресса России» № 13092.
Периодичность - журнал выходит ежемесячно, кроме июля.
Выпуск: №10 (62) ноябрь 2015  Рубрика: Гость номера

"Настоящее – это метафора, порождаемая нашим счастьем и нашим проклятием"

«Самое трудное в философском самопознании – снимать многочисленные коросты со своего ego. Несть им числа, ибо при снятии в тот же миг нарастает очередная оболочка. И еще труднее передать это не птичьим языком философии, а языком, приближенным к повседневности. На жаргоне комфортно общаться с коллегами – здесь многое ритуализовано и закреплено в духовных комплексах „учений”, „традиций” и „дискурсов”. Но что полезно в профессиональном цехе философов, становится вредными при общении с более широким кругом интеллектуалов. Эти соображения обусловили поиск более подходящих форм выражения собственных чувствований и мыслей». Это цитата из сборника экзистенциальных эссе, опубликованных доктором философских наук, главным научным сотрудником Центра научных исследований Всероссийского университета юстиции Владимиром КРАСИКОВЫМ. Мы решили задать автору несколько вопросов по теме его философского исследования: Что есть я? Возможны ли между людьми дружба и любовь? Как проявляет себя ego в этих формах общения? Что есть смерть? Почему человек никогда до конца не верит в свою смерть? Как Вы понимаете заурядное и незаурядное? Почему Вы считаете, что любовь в общепринятом понимании есть скорее прекрасная, сладкая иллюзия, выражающая мирочувствование женщин?
Ключевые слова: самоидентификация, предрассудки, сознание, прошлое, настоящее, будущее, ego, субъективное время, смерть на договоре, устойчивые приязненные отношения, эволюция человеческого рода, рационализм мужского мышления, оценивание заурядного и незаурядного

КРАСИКОВ Владимир Иванович,

доктор философских наук, профессор, член-корреспондент Российской академии естествознания (секция «Философские науки»), член-корреспондент Сибирской академии политических наук, главный научный сотрудник Центра научных исследований Всероссийского университета юстиции.

Образование, профессиональная и научная карьера

В 1982 году окончил философский факультет Уральского государственного университета,
в 1989 – аспирантуру на философском факультете Томского госуниверситета.
С 1984 по август 2013 года – ассистент, старший преподаватель, доцент, профессор (с 1995) кафедры философии Кемеровского государственного университета.
В 1998 году создал и возглавляет по сей день Кузбасское региональное отделение Российского философского общества.
С 2000 по 2005 год – заведующий кафедрой философии, права и социально-политических дисциплин Кемеровского государственного университета культуры и искусств (по совместительству).
С мая 2014 года – заведующий кафедрой философии и социально-политических наук Российской правовой академии Министерства юстиции РФ.
С сентября 2015 года – главный научный сотрудник Центра научных исследований Всероссийского университета юстиции (РПА Минюста РФ).

Сфера научных интересов

Эпистемология и методология; экстремизм, агрессия, насилие; природа религий и их история, новые религиозные движения; история русской философии и ее современные формы; экзистенциальные проблемы.

В. И. Красиков – автор и соавтор более 470 научных трудов, в том числе 20 монографий.

Под его руководством и при его консультировании защищено девять кандидатских и одна докторская диссертация.

Научные, профессиональные поощрения, награды

Почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации, заслуженный деятель науки и образования РАЕ, награжден диплом «Золотая кафедра России».

В 2005 году Кузбасское отделение Российского философского общества вошло в число лучших по стране, а его председатель удостоен почетной грамоты Президиума РФО.

Региональные награды: медали «За особые заслуги перед Кузбассом III степени» (2006), «65 лет Кемеровской области» и «За служение Кузбассу» (2008).

«Самое трудное в философском самопознании – снимать многочисленные коросты со своего ego. Несть им числа, ибо при снятии в тот же миг нарастает очередная оболочка. И еще труднее передать это не птичьим языком философии, а языком, приближенным к повседневности. На жаргоне комфортно общаться с коллегами – здесь многое ритуализовано и закреплено в духовных комплексах „учений”, „традиций” и „дискурсов”. Но что полезно в профессиональном цехе философов, становится вредными при общении с более широким кругом интеллектуалов. Эти соображения обусловили поиск более подходящих форм выражения собственных чувствований и мыслей». Это цитата из сборника экзистенциальных эссе, опубликованных доктором философских наук, главным научным сотрудником Центра научных исследований Всероссийского университета юстиции Владимиром КРАСИКОВЫМ. Мы решили задать автору несколько вопросов по теме его философского исследования.

– Владимир Иванович, предлагаю начать нашу беседу с ответа на вопрос «что же такое есть я»?

– Все мы как за якорь держимся за свои самоидентификации, хотя, по сути, не знаем и не можем знать, что же такое есть это «я». Нигде, кроме как в биографии и психологии, нет неповторимого «я». Или: «я» - не неповторимо потому, что и повторять-то нечего. Нельзя повторить то, чего попросту нет. Кроме неостановочного внутреннего зуммера: «я, я, я, я…».

Есть только извечные попытки объективирования того, что никогда не существует как устойчивое и характерно-духовное, не сводимое к биографии и психологии, качество. Само объективирование становится возможным тогда, когда «я» обнаруживает, самоотчетно или неясно-интуитивно, свою неопределенность и непонятность – на фоне ставшего вдруг, напротив, личностно-определенного чувства-знания своей скоротечности и предстояния жизненного обрыва. Тогда и возникает лихорадочное тщание определиться, зацепиться за что-то устойчивое: выразить себя, воплотить себя в объективности, предметности.

«Я» – это маска, роль, философский предрассудок, но, одновременно, оно – базис индивидуальной реальности. Пока человек живет как живет большинство – бездумно, настоящим либо сладким предвкушением будущего, поведенческо-повседневный автоматизм заставляет его привычно сливаться своими мыслями и чувствами со своими непосредственно-злободневными делами. Мельтешим и функционируем до тех пор, пока «я» не начнет опасный процесс оглядывания на себя. Когда оно, поверив сладкозвучному хору писателей и философов о духовной вселенной, о неповторимо-прекрасном «я», начинает сооружать зеркало рефлексии, чтобы самому насладится этим величественным зрелищем. Но в зеркале оно видит лишь туман, завесу неопределенности. С ужасом оно обнаруживает, что его нет – в каком-то, отличном от физического облика, особенностей темперамента, социальных ролей, культурных, этнических масок, качестве. Все смысловые фигуры «я» оказываются ускользающим дымом.

Чтобы что-то идентифицировать, надо соотнести его с имеющимся списком, схемой, дабы убедиться – да, это то, что надо. Но нет в наличии самого этого списка, знания того, что есть «я». «Я» не знает себя как нечто определенно-духовное. Идентификация «я» = «я» в реальности происходит как актуальное телесно-психологическое самоудостоверение и, дополнительно, удостоверение в памяти. На полемические вопрошания Юма о так называемом «я» так никто толком и связно не ответил («я» – сумма впечатлений, хоровод ощущений, театр). Прав постмодерн: ego – копия, проекция объективных структур языка, «объективного» мышления и власти (Man). Но постмодерн не желает замечать, – полагая это субъективной тщетой, – что какое-то нечто, пусть не традиционное «я», в нас все же есть, некое начало, которое просится наружу.

– Чем может быть это нечто?

– Можно предположить, что это наша исходная настроенность (интенция) на лучшее, идеальное, радостное, самобытно-подлинное. Трудно отрицать эту устремленность у людей, независимо от содержания, которым разные люди будут наполнять эти формы. Радость всегда будет сочетаема с самоублажением – есть радость «моя» и для «меня», иначе это не радость, а абстракция «добра», «блага» для других. Радость конкретна, самоудостоверяема, т. е. подлинна. Лучшее для человека обретается конкретизацией замыкания собственных усилий на себя, и это дает радость и печаль самоузнавания. Человек – это проект, где «я» изначально по сути нет, есть некая воля к самоопределению, которая в своей слепой мощи самоутверждения сообщает, выдумывает себе ego-легитимацию.

Сознание – функция, возомнившая себя господином, целым, смыслом как таковым. Антропологических же реалий никто не отменял. Главная из них – тело как машина репродукции вида. Ситуация, правда, несколько изменилась 2–2,5 тысячи лет назад (осевое время). Сознание немногих людей совершило скачок, создав технологию автономной самопрофилизации. Это же самосознание уже 2 тысячи лет лихорадочно ищет формы самоотличения от тела и пути автономизации, вплоть до экстремистских (аскеза). Подобное самосознание небольшой части людей, радикально ориентированное на свободу, создает метафизическую легенду как оправдание собственных притязаний – легенду об ego, уникальном, духовном начале. Так сознание стремится к легализации и легитимации своего отличия от тела, стремясь в конечном счете к бессмертию, путь к которому лежит через смену носителя.

Фикция «я» таким образом – сладкий, соблазнительный самообман. Безотказно действующий, вновь и вновь, в каждом поколении, вечный, как сказки о принце и Золушке, гадком утенке, Герое и пр. И главное ведь в том, что мы не можем от него отказаться. Это базовая, предельная иллюзия, покушаться на которую под силу немногим. Ведь с ее развенчанием распадается и личность.

– Ego, самосознание, как Вы пишете, имеет свое особое время.

– Да, это положение вряд ли удивит современного, философски образованного человека, знакомого с ним по трудам Августина, Канта, Бергсона, Гуссерля и Хайдеггера. Попытаемся все же, опираясь на их идеи, не только выявить основные признаки времени сознания, но и понять его ведущий, формообразующий для ego, профиль.

Наиболее общее свойство, задающее субъективному времени саму целостность – непрерывность. Чувство непрерывно возобновляемой самоидентичности – важнейший параметр субъективного времени. Оно сохраняет самотождественность ego, событийную канву жизни человека. Казалось бы, ежесуточно наше бытие-сознательность прерываемо сном, «выключением» сознания. Но это лишь кажимость. На самом деле никакого перерыва нет. Все видят сны, далеко не всегда они запоминаются, но достаточно смутнейшей и неопределеннейшей памяти о них, чтобы сон не считался «провалом во времени». Некая смысловая ниточка сохраняется.

Иное дело тяжелые случаи типа амнезии или более бытовые алкогольные отравления, когда человек практически бесследно теряет несколько часов собственной жизни. Возникает пренеприятнейшее чувство утраты бытия хотя бы на этот небольшой отрезок времени: тело живет, двигается, а ego-то нет. Поэтому большинство postfactum весьма болезненно переживают подобную, даже временную, утрату себя, резонно полагая, что это уж очень напоминает смерть или сумасшествие.

Дело в том, что под вопрос ставится именно непрерывность, самотождественность ego во времени: исчезает прошлое, исчезает будущее. Остается «только настоящее» – это вот отнюдь не божественное, а животное, бессмысленное состояние. Смысл – ткань человеческой субъективности, бытия сознания. Смысл только и возможен в непрерывности передачи: как ставшее, зафиксированное, объективированное в памяти, прошедшее и имеющееся, в чем и можно вычленять отдельные составляющие, изучать его, делать выводы.

Конечно же, важнейшей временной структурой самосознания является его традиционное членение на прошлое, настоящее и будущее, лингвистически закрепляемое практически во всех языках. Августин полагал, что реально из этих трех времен существует только настоящее, а прошлое и будущее – его вариации: память и надежда. Правильнее, считал он, говорить о настоящем прошлого (когда мы «сейчас вот» вспоминаем что-то) и о настоящем будущего (наши планы, ожидания, мечты). Сознание же, душа – это та сущность, которая и выполняет это членение. Только в душе и существуют эти три времени. Сознание переправляет события из будущего через настоящее в прошлое.

– Что же такое «настоящее»? Как его описать и определить?

– Его невозможно зафиксировать. Как только оно начинает фиксироваться нашим сознательным вниманием – это уже прошлое. Если мы и можем говорить о самостоятельном существовании настоящего, то весьма условно. Какова самоценность настоящего как мига, который тут же стал уже прошлым? Даже подумав, ощутив его блаженство, мы тут же имеем дело уже с прошлым. Говоря: «Мгновение! О, как прекрасно ты, повремени!», мы уже описываем прошлое, то, что с нами произошло.

Настоящее – метафора, порождаемая нашим счастьем и нашим проклятием – самосознанием, ego, которое отчуждает нас от мира, помещая в собственный кокон эфемерного существования.

Есть только время, которым мы можем распоряжаться, препарировать его, растекаться по нему мыслями. Настоящим распоряжаться очень трудно. Только очень быстрое, оперативно мыслящее, прикидывающее ego может как-то управляться с ним. И то относительно – при данной средней скорости социально-поведенческих реакций. Неожиданность настоящего сминает даже самые оперативные ego.

Есть только прошлое. Пойманное, схваченное время – самое безопасное и наиболее податливое изменениям со стороны ego. Даже будущее, как смысл того что мы ожидаем – для нашего ego, сознания, есть прошлое, прошедшее. Хотя мы и ждем некого будущего события, но практически – в смысловом отношении, предваряюще – мы его уже узнали, освоили, пережили, то есть сделали в сознании прошедшим.

– А как наше ego ведет себя в отношениях с будущим?

– Переживания ego, связанные с будущим, весьма специфичны и существенно трансформируют субъективное время.

Как известно, переживания будущего представляют обычно при помощи обозначений «ожидание» и «надежда». Они раскрывают структуру переживаний предварения будущего нашим сознанием, являясь, по сути, субъективным будущим для каждого из нас.

Надежда вскрывает, оконтуривает, определяет нам значимость, смысл ожидаемого улучшения или – по крайней мере – разнообразия жизненного состояния. Надежда, в отличие от опасений, всегда есть ожидание улучшения, прояснения, радостного. В смысловом отношении надежда варьируется от смутной веры в общую перспективность личного существования до определенных, детальных планов-предварений, в которых заранее разрабатывается технология индивидуального поведения, ситуативная рекогносцировка. Последнее относимо к краткосрочным надеждам. Чем более отдаленное будущее мы предваряем, тем более наши надежды погружаются в туман неопределенности, малопредсказуемости и эфемерности. Человек живет на коротком поводке своего прошлого. В смысловом определении наши предварения редко идут далее года. Конечно, речь идет о людях, накопивших достаточный жизненный опыт, чтобы расстаться с иллюзиями подростково-юношеского возраста о твердом «жизненном плане», реализовать которые под силу только волевым личностям.

Разумеется, у некоторых людей действительно имеется некое подобие «жизненного плана» – в виде личностно выработанных мировоззренческих принципов и представлений о смыслах и целях своего существования. И при серьезных индивидуальных напряжениях воли, наличии таланта и благоприятных стечениях социальных обстоятельств эти люди действительно оставляют потомкам назидательные примеры обретения успеха и славы собственными усилиями.

Однако следует различать ретроспективный показ судьбы выдающегося человека, – а на деле литературный способ построения биографии, – где решительно ретушируются не только неудачи и поражения, но, главное, мелочность и унылость повседневных борений с собой и обстоятельствами, которые-то и есть «реальная жизнь», в отличие от биографического лубка. Также следует не забывать, что, как правило, сами цели возрастают по своему масштабу только после очередных жизненных успехов. Причем в слово «успех» включаются отнюдь не только социальные знаки внимания и одобрения. Человек начинает претендовать на большие свершения, значимость и в отсутствие социальной легализации и легитимации итогов своей деятельности. Последнее, в виде одобрения публики, сообщества или референтной группы, все же не должно играть роль итогового, так как в противном случае человек может потерять внутреннюю критериальную уверенность в масштабности и значимости своих свершений и впасть либо в самоуничижение, либо в самообольщение.

– От чего зависит динамика субъективного времени?

– Во-первых, от особенностей характерных жизненных состояний, и, во-вторых, от особенностей разных характерных типов сознания.

В первом случае эластичность субъективного времени зависит от типичных состояний нашего жизненного тонуса, каковыми можно назвать воодушевление, безмятежность и подавленность.

Воодушевление связано, как правило, с витальными подъемами, выражая периоды оптимума состояний нашего тела и сознания. Это, так сказать, естественное воодушевление. Оптимум жизненной активности делает нас собраннее, удачливее, находчивее, мы излучаем уверенность, становимся победителями. Мы многое успеваем, у нас все получается, решения находятся быстро и оказываются удачными. Мы деятельны и успешны. Но и периоды эти нечасты и быстротечны. Быстротечны для нас. Если судить по физическому времени – успешный день таков же, как и другие. Но время убыстряется, ибо мы с большей страстью и повышенным интересом вживляемся всем своим существом в жизненный ритм повседневности – и все у нас получается и все доставляет удовольствие. Люди тянутся к нам, все решается быстрее и эффективнее, чем обычно. Сама наша ближайшая социальная среда пластично меняет конфигурацию своих незримых связей под влиянием магнетизма нашего воодушевления. По крайней мере на время.

– Стремление человека к деньгам – это стремление к воплощенному в них «абстрактному времени»?

– Деньги дают нам наслаждение красивым, не обремененным «потом и кровью», потреблением. Но им рано или поздно пресыщаешься. Главное в стремлении к деньгам или воплощенному в них «абстрактному времени» – стремление к увеличению пропорции «своего времени» в личностном проживании или свободе. «Абстрактное время», являющееся экзистенциальной сутью денег, позволяет замещать «не свое», функциональное время личностного проживания или ненужные для ego обременительные усилия физического выживания и социального функционирования, также чужим временем, которое представляет собой чистую объективацию затраченных кем-то, но анонимных, не имеющих никаких личностных следов, усилий («деньги не пахнут»).

Поэтому большие деньги, даже заработанные честными в общем мнении путями, это всегда все равно воровство – воровство чужого времени, пусть даже и усредненного проживания (абстрактной стоимости). Пусть даже это время людей, которые и знать-то не желают о своем настоящем людском статусе, время людей-муравьев, знающих и ценящих лишь время совместной кормежки – потребления вещественных и невещественных благ. Но это, увы, общий строй жизни. Как в природе одни особи питаются другими, так происходит и в обществе. Только вот жаль, что многие людские хищники принадлежат к той же категории, что и «ядомые», разбазаривая, пуская в распыл драгоценейшее – возможность свободы личностного духа. Из пушки палят по воробьям.

С тоской и печалью пассивно наблюдает ego, в большей части своего проживания, как течет, ускользает, уходит в никуда наше время, время нашего старения. Фаталистический настрой обреченности присущ многим нашим ощущениям времени. Мы знаем, что делаем что-то мелкое, занудное, никому по большому счету не нужное. Но никто за нас это не сделает, и мы вынуждены это делать, переходя в режим «автопилота», когда наше ego самоустраняется, духовно коченеет, горестно и безвольно наблюдая, как мы вовлекаемся в толчею, сутолоку, где от нас требуют стандартных действий, слов, улыбок. Словом, живем. Но не своей жизнью.

– Что есть смерть?

– Смерть есть конец всяческого бытия, но на самом деле оказывается лишь концом всегда «этого-вот» сознания. То есть это есть обрыв бытия сознания, и он случается, он ожидаем и приближается по временной оси навстречу – из будущего.

Вся проблема в том, что у человека нет субъективных самоудостоверений, сознательных переживаний того, что называется «смертью» – а значит, ее «бытия» для нас. Мы вообще и не имели бы даже того страха перед смертью, который в глубине своей души имеет каждый из нас, если бы не было доступного нам ее преддверия, отождествляемого с переживанием-тоской по жизни ввиду неминуемого когда-то расставания с ней.

Мы знаем либо иногда чувствуем свою смертность. Смерть других людей хотя и наполняет нас сочувствием (со-чувствием) или горем (если это близкие и рушится часть твоей среды), но в принципе не может дать нам понимания обрыва. Исключая разве что очень уж эмпатичные натуры. Известно, что вообще тема смерти, мысли о смерти как попытка действительно личностно понять, сопережить феномен смерти – негласно табуированы: считаются неприятными и тяжелыми. Обычно принято отделываться бодряческим: «все умрем». В этом высказывании нет той меланхоличной и отстраненной глубины, которая ему обычно приписывается. Это, напротив, есть выражение скорее скудоумия, мудрости мимикрии, животного прозябания. Или же это уход от напряжения мысли, желание слиться с только «настоящим», «этим-вот-мгновением». Известно ведь, что по характеру проживания человечество можно условно разделить на две категории: одни предпочитают «жизнь-в-миге», другие – жизнь, сотканную мышлением в некую устойчивую внутреннюю идентичность («я»): «прошлое – настоящее – будущее».

Как воспринимает смерть средний человек? Двояко. «Смерть на договоре» – наиболее принимаемое человеком из всего ассортимента ее значений. Здесь смерть представляется как то, что наступит «когда-то в отдаленном будущем», когда полностью исчерпается весь среднестатистический запас жизненности.

И наименее приемлемое то, против чего восстают и разум и чувства: неожиданная смерть, вне «естественного договора»: несчастный случай, неисповедимые пути индивидуальных генетических программ, убийства и войны.

К смерти в контексте «естественного договора» человек действительно предуготовляется. Во-первых, реализовав свое естественно-среднее право жить – перед людьми и собой. Во-вторых, увядание организма с сопутствующими болезнями и горестями приглушают интенсивность жизненного хотения. В-третьих, человеческое сознание как бы «выбрасывает себя» в неизбежное будущее, моделируя – даже вне сознательного желания – «себя-умирающего» или «мир без меня». И, в-четвертых, предполагается сознательность – в момент окончательного угасания сознания – полный самоотчет в расставании с жизнью. Смерть внезапная – есть смерть незаконная, недоговорная: без договора сознания с собой и без согласия с общим мнением.

– Почему человек никогда до конца не верит в свою смерть?

– Каждый человек рационально знает о своей смертности, но в глубине души своей полагает, что уж ему-то как-нибудь удастся избежать общей участи, он – есть то исключение, которое всегда должно быть в любых правилах. Без этой естественной установки на бессмертие обессмысливается всё и вся.

Причина этой установки – в глубинной идеалистической природе сознания, равно как и бытия-для-нас. Реальность для нас совпадает с нашим сознанием (быть и думать – одно). Сознание, его значения и есть наша реальность: от осознаваемых первичных ощущений до нашей концепции вселенной. Инициатор, causasue сознания и трансцендентальной реальности – действующее и самоутверждающееся ego. В этом бытии, в этой реальности нет места смерти как онтологическому факту – то есть самоудостоверяемому для сознания факту.

Смерть существует каждый раз для этого-вот-сознания только как эпифеномен, случайность, хотя и носит массово-социальный характер, что подтверждается и историей (преданием).

Странное существо человек. Он не знает своего начала, он не знает, что такое его конец. Обе предельные точки, между которыми протянута нить его существования, неопределенны, скрыты в мареве неизвестности. Почему-то человека не волнуют обстоятельства его рождения, бытийная мотивация медленного возжжения его сознания. Но его очень заботит вопрос обрыва его существования смертью. Может, именно потому, что искра сознания загорается, «раздувается» и оформляется в зрелое самосоотносящееся качество медленно и исподволь. А если бы сознание и угасало также медленно и исподволь – не было бы и самой проблемы осознавания и противления человеческого сознания своей смертности?

– Возможны ли между людьми дружба и любовь? Как проявляет себя ego в этих формах общения?

– Дружеские связи – в их ярко эмоциональном, чистом, искреннем виде – есть явления преимущественно возрастные. В большинстве своем это феномен молодости. Что такое дружба? Ее можно определить следующим образом. Это термин, обозначающий устойчивые и взаимообязывающие приязненные отношения (эмоциональное, интеллектуальное приятие), исходящие из обоснованного ожидания понимания и взаимоподдержки, которые выражаются в обоюдном стремлении к общению, совместному времяпрепровождению, обмену помощью и услугами.

Настоящая дружба, то есть непосредственная, наивная, не отягощенная опосредствованиями расчета, критической оценки, карьерных и статусных соображений, политико-идеологических пристрастий, семейных обязательств, только и возможна для формирующегося, младого сознания. Как правило, это период социализации, инкультурации, освоения профессиональных навыков.

Это возраст до жизненного среднерубежья. Сама незрелость сознания, пластичность идеалов, систем оценок и жизненных целей делает его гораздо более терпимым, менее разборчивым и требовательным. Что, кстати, во многом подтверждается двумя обстоятельствами:
многих друзей мы теряем по мере взросления – теряем в прежних качествах взаимопонимания, общности помыслов и интересов (собственно они остаются и милы нам, но скорее ностальгически);
новых, «настоящих» – в прежнем, подростково-юношеском смысле – мы так и не обретаем.

Дружба заменяется приятельством. Приятельство же, как приязненно-личностные отношения, обладает несравненно меньшей устойчивостью и взаимообязательностью, нежели дружба. Оно также не требует глубоких личностно-эмоциональных обнажений.

Как бы ни крепка была дружба до жизненного среднерубежья, возрастные изменения психики и сознания приводят к такому явлению, которое обычно называется «охлаждением». Ранее мы живем более чувствами и эмоциями, нежели разумом. Мы еще практически не разводим критику мира и критику себя. Ну а о доверчивости и говорить не стоит – по прошествии лет она представляется вообще какой-то патологией, которая каким-то непостижимым образом совмещалась с максимализмом, гиперкритицизмом.

– Почему Вы считаете, что любовь в общепринятом понимании есть скорее прекрасная, сладкая иллюзия, выражающая мирочувствование женщин?

– Если отвлечься от социального, ментального, духовного наполнения мужской активности, сознательно ограничиться выявлением ее биологически-репродуктивного смысла, то основной ее функцией является прежде всего оплодотворение как можно большего количества женщин и, тем самым, закрепление себя в роде. Репродуктивному успеху отдельного мужчины препятствует многое: конкуренция с другими мужчинами, ограниченность половой силы, социокультурные препятствия. Все это создает те ограничения, преодоление которых должно было бы быть выявлением нового, внесением благоприятной изменчивости в эволюцию человеческого рода. Сама функция мужского начала, заключающаяся в категоричности веления воплощения этого-вот, всегда единичного и особенного набора генов в потомстве, определяет основы мужского полового мирочувствования – мирочувствования воплощения. Это предопределяет основные его качества: динамичность, агрессивность и себялюбие.

Мужчина – телесно самозамкнут, не имеет своего непосредственного телесного продолжения, он не в силах самоудвоится. В отличие от женщины, которая абсолютно достоверно для себя самодублируется, бесспорно оставляя себе замену, себя в-ребенке. Мужчина же только знает, и то часто гипотетично, о своей роли в размножении. И ничто не даст ему чувствования «продолжения своего тела», как у женщины.

Отсюда – его активный и неутомимый поиск соития, замещающего ему женское природное чувство продолжения своего тела в другом. Внесение семени замещает ему дар выращивания своего продолжения, себя – в новом существе, как у женщины. Это несопоставимые по богатству чувств и метафизическому значению процессы. Главное отличие мужского себялюбия – искусственного по своей основе – от естественности инстинкта самосохранения в том, что оно всегда направлено вовне. Другими словами, мужчина любит не собственно себя, а скорее свои воплощения, воплощения своей активности, своего духа, своей неповторимости. Он любит не себя – такого как он есть в действительности, а себя-значительного, себя, прошедшего сертификацию во внешних, то есть результирующих следах. Причем «вовне» всегда означает объективирование – телесное, вещное или духовное. То же и в отношениях с противоположным полом. Мужская «любовь», если она имеет место быть и отличаема просто от позывов к совокуплению, есть любовь к своему следу, следу себя в другом человеке.

В основании женского мирочувствования лежит репродукция – производство новой жизни. Женщина – фаворит рода, что прямо противоположно библейскому смыслу приоритета мужского активизма, семени. Женщина – базовое существо рода, над совершенствованием конструкции которого природа изрядно потрудилась. Это существо биологически гораздо сложнее мужского организма уже только потому, что в ней происходит формирование новой человеческой жизни и зажигается искорка нового сознания. Самодостаточность женщины производна от фундаментальности ее положения в антропологическом раскладе. Смысл ее жизни предопределен ее детородной функцией даже в том случае, если ей и не довелось рожать. Ей не надо беспокоиться, метаться, искать зацепки за бытие, воплощения в более долговечные, чем собственная плоть, формы вещественности или объективирования духа. Продолжение ей гарантировано. Женский идеализм не выходит за рамки окружающей действительности. Мышление женщин прочно укоренено в своем окружении. Его мало трогают радикальные фантазии и далекие миры, но живейшим образом волнуют старые как мир бесконечные версии Золушки и принца, Ромео и Джульетты и пр. Известная женская страсть к мыльным операм и сериалам демонстрирует особенности их идеализма: «спрямлять», «подправлять» действительность, отнюдь не изменяя, а принимая ее основы как безусловную данность, которая лишь соответствующим образом ретушируется в пользу «своих» и в ущерб «не нашим».

Особенности активности и идеализма женщин порождают специфическую разновидность их рациональности – также атрибутивного свойства человеческого разума. Рационализм мужского мышления имеет инструментальный характер, а значит, понятийные формы стремятся к отчетливости, а фиксирующее внимание способно удерживать их в отстраненности от остального, чувственно-эмоционального содержания. Другими словами, рациональность мужского разума означает способность подходить к решению проблем более бесстрастно, взвешенно, отделяя их объективное содержание от их злободневности.

Сущность чувственности, как бы ни наряжали ее в романтические облачения и не приписывали ей аксессуары духовности, в общем-то узкоэгоистическая: избирательное соединение именно с этим человеком. Скрыто-имманентная цель всего этого действа – обладание либо забота-контроль и потому здесь всегда есть собственнические вожделения – как со стороны мужчины, так и со стороны женщины.

– Вы пишете: «Все самое серьезное, предельно серьезное и незаурядное превращается при своем постоянном возобновлении одним и тем же экзистенциальным субъектом в заурядное и фарс». Как Вы понимаете заурядное и незаурядное?

– Отличаться в чем-то от других – значит быть в чем-то более значительным и ценимым, чем повторяющееся и заменимое. Такая довольно простая логика лежит в основании оценивания заурядного и незаурядного. Эволюция чувств незаурядности вела скорее всего от осознавания своей отличности как пользы для других к комплексу самодостаточности неповторимости («монады»). Стремление к незаурядности, таким образом, вполне неизбежно и естественно, как и само существование «нормы», «заурядного». Вопрос часто заключается лишь в том, что:
незаурядность оказывается всегда в конечном счете самообманом;
незаурядное по своему смыслу лимитировано заурядным и неизбежно само превращается в него – незаурядное в своем чистом виде либо временное состояние, либо социальный миф.

Тем не менее, это тот миф, который поддерживает наше смыслообразование, составляя его смысловой ego-стержень. Незаурядность, похоже, имеет объективное и субъективное измерения. Объективное измерение – это оценка других, когда незаурядным по каким-либо параметрам называют человека, который может делать то, чего не могут другие или же не могут в такой же степени хорошо. Сама объективная шкала незаурядности растянута в количественном и качественном отношении. От высокой степени мастерства, обретаемого старанием, временем, трудом – до харизматических, то есть принципиально не приобретаемых (в такой степени интенсивности) качеств. Причем речь идет не только о традиционно престижных и романтизованных качествах художника ли, писателя, актера, ученого, военного или же политика, но и о вполне незаурядных поварах, учителях, врачах, строителях и т. п. Вердикт здесь выносят окружающие люди и обязательно по прошествии довольно длительного времени, причем оценки занятий разного рода часто незаслуженно неравноправны.

Субъективное измерение незаурядности для личности может быть и более важным, – это самооценка, чувство собственного достоинства, связанные теснейшим образом с самопроектированием, полаганием «целей и смыслов жизни». В известной степени самоуверенность и ощущение собственной значительности – врожденные черты характера. Имеются в виду ярко выраженные и устойчивые формы этих черт: нарциссизм – большое природное самомнение, которые невозможно поколебать никакими внешними влияниями. Такие люди - патентованные счастливцы, им не надо прилагать значительных сил и прежде всего внутренних усилий для доказательств себе и окружающим своей незаурядности. Они прямо источают уверенность и несокрушимую значительность. Пусть даже это в большинстве случаев и «мыльные пузыри», и им в конце концов достается достаточно насмешек и презрительной снисходительности. Что с того? Они и это переживут, проинтерпретируют легко как «зависть» или как «не к ним относящееся» и далее будут спокойно и уверенно почивать на лаврах чувства своей незаурядности, данного им по генетическому случаю.

Проблема состоит в том, что внутреннее чувство незаурядности большинством людей, за исключением природных нарциссов, должно быть обретено, завоевано, заявлено для себя – до возможного момента внешнего социального «санкционирования незаурядностью». С самого начала собственная кампания по подъему самооценки и убеждения себя в своей исключительности, значительности не может не начинаться с дерзости, с полагания себя незаурядным лишь по чувству, природному наитию «монады»: я должен быть уникальным. Начинается, таким образом, все с самообмана, возвышающего и вдохновляющего. Человек судит о себе по тому, что он чувствует в себе какие-то способности, силы. Однако требуются напряженные, упорно возобновляемые попытки их продуктивной реализации – дабы утвердить их «онтологический статус», то есть актуализировать незаурядность. Собственно, многие люди обладают чувством своей незаурядности, но ведь и у многих это оказывается самообманом бахвальства, натужностью и пшиком.

Таким образом, полагание незаурядности в качестве исходного самонастраивания на поход за социальной значительностью не может не быть самообманом, то есть тем, что может подтвердиться, а может и нет. Даже в положительном случае – подтверждении незаурядности – она в конце концов ускользает в настоящий, серьезный самообман. Связано это уже с зыбкостью, относительностью субъективного переживания незаурядности.

В большинстве случаев себя трудно обмануть. В меньшем количестве случаев мы, правда, способны и на успешный самообман, создавая режим самоублажающего гипноза, но и здесь всегда остается фон пугливого сомнения. Большинство людей все же тем и отличаются от братьев наших меньших, что обладают рефлексивными способностями критического отстраненного отношения к себе и к результатам своей деятельности. Это означает, что человек, который уверяет себя в своей неординарности, должен сам себя как-то сертифицировать своими же действиями, какой-то активностью, которая подтвердит его недюжинность если не другим, то хотя бы себе.

И себе – в первую очередь, так как есть известное количество людей самодостаточных, способных в целом обходиться и без социального санкционирования. Тем в большей степени они зависимы от умения быть убедительным в доказывании себе своей основательности. Общее правило убедительности здесь очевидно: наличествует – если работает, актуально функционирует, осуществляется, действует, «живет».

Неординарный человек, таким образом, для того чтобы постоянно удостоверяться в своей неординарности, должен время от времени, но регулярно как-то ее актуализировать – заниматься тем делом, в котором он для себя сделал заявку на необычность. При этом, однако, возникают проблемы: существуют необходимые «пробелы» – перерывы в делании, и они объективно в дальнейшем удлиняются, порождая подтачивающую пустоту.

Действительно, запас творческих сил сильно напоминает «шагреневую кожу» О. Бальзака: чем больше исполненных желаний, которые удовлетворяются за счет расходования наших же жизненных сил, тем меньше остается этих самых сил. Всякая незаурядность имеет, таким образом, свой лимит. Это всегда временное отклонение от нормы, питаемое страстью. С охлаждением страсти новообразование на заурядности иссыхает и остается неуничтожимое и корневое, сама основа: заурядность.

Беседовала Ольга Иванова